сан-пьетро

        1
третью неделю туман не слезает с белой
колокольни коричневого, захолустного городка,
затерявшегося в глухонемом углу
северной адриатики. электричество
продолжает в полдень гореть в таверне.
плитняк мостовой отливает желтой
жаренной рыбой. оцепеневшие автомобили
пропадают из виду, не заводя мотора.
и вывеску не дочитать до конца. уже
не терракота и охра впитывают в себя
сырость, но сырость впитывает охру и терракоту.

тень, оасыщающаяся от света,
радуется при виде снимаемого с гвоздя
пальто совершенно по-христиански. ставни
широко растопырены, точно крылья
погрузившихся с головой в чужие
нзурядицы ангелов. там ив след, как иной прохожий,
стремясь рассмотреть получше щиколотки прошелестевшей
мимо красавицы, но -- пичего пе видишь,
кроме хлопьев тумапа. безветрие, тишипа.
направленье потеряно. за поворотом
фонари обрываются, как белое многоточье,
за которым следует только запах
водорослей и очертанья пирса.
безветрие и тишина как ржанье
никогда не сбивающейся с пути
чугунной кобылы виктора%эммануила.

        2
зимой обычно смеркается слишком рано;
где-то вовне, снаружи, над головою.
туго спеленутые клочковатой
марлей стрелки на городских часах
отстают от меркнувшего вдалеке
рассеянного дневного света.
за сигаретами вышедший постоялец
возвращается через десять минут к себе
по пробуравленоому в тумане
его же туловищем тоннелю.
ровный гул невидимого аэроплана
напоминает жужжание пылесоса
в дальнем конце гостиничного коридора
и поглощает, стихая, свет.
"неббия", -- произносит, зевая, диктор,
и глаза на секунду слипаются, наподобье
раковины, когда проплывает рыба
(зрачок погружается ненадолго
в свои перламутровые потемки).
и подворотня с лампочкой выглядит, как ребенок,
поглощенный чтением под одеялом;
одеяло все в складках, как тога евангелиста
в нише. настоящее, наше время
со стуком отскакивает от бурого кирпича
базилики, точно белый
кожанный мяч, вколачиваемый в нее
школьниками после школы.
щербатые, но не мыслящие себя
в профиль, обшарпанные фасады.
только голые икры кривых балясин
одушевляют наглухо запертые балконы,
где вот уже двести лет никто
не появляется: ни наследница, ни кормилица.
облюбованные брачующимися и просто
скучающими чудищами карнизы.
колоннада, оплывшая как стеарин.
и слепое, агатовое великолепье
непроницаемого стекла,
за которым скрывается кушетка и пианино:
старые, но именно светом дня
оберегаемые успешно тайны.

в холодное время года нормальный звук
предпочитает тепло гортани капризам эхо.
рыба безмолствует; в недрах материка
распевает горлинка. но ни той, ни другой не слышно.
повисший над пресным каналом мост
удерживает расплывчатый противоположный берег
от попытки совсем отделиться и выйти в море.
так, дохнув на стекло, выводят инициалы
тех, с чьим отсутствием не смириться;
и подтек превращает заветный вензель
в хвост морского конька. вбирай же красной
губкой легких плотный молочный пар,
выдыхаемый всплывшею амфитритой
и ее нереидами! протяни
руку -- и кончики пальцев коснутся торса,
покрытого пузырьками
и пахнущего, как в детстве, йодом.

        3
выстиранная, выглаженная простыня
залива шуршит оборками, и бесцветный
воздух на миг сгущается в голубя или чайку,
но тотчас растворяется. вытащенные из воды
лодки, баркасы, гондолы, плоскодонки,
как непарная обувь, разбросаны на песке,
поскрипывающим под подошвой. помни:
любое движенье, по сути, есть
перенесение тяжести тела в другое место.
помни, что прошлому не уложиться
без остатка в памяти, что ему
необходимо будущее. твердо помни:
только вода, и она одна,
всегда и везде остается верной
себе -- нечувствительной к метаморфозам, плоской
находящейся там, где сухой земли
больше нет. и патетика жизни с ее началом,
серединой, редеющим календарем, концом
и т.д. стушевывается ввиду
вечной, мелкой, бесцветной ряби.

жесткая, мертвая проволка виноградной
лозы мелко вздрагивает от собственного напряженья.
деревья в черном саду ничем
не отличаются от ограды, выглядящей
как человек, которому больше не в чем
и -- главное -- некому признаваться.
смеркается; безветрие, тишина.
хруст ракушечника, шорох раздавленного гнилого
тростника. пинаемая носком
жестянка взлетает в воздух и пропадает
из виду. даже спустя минуту
не расслышать звука ее паденья
в мокрый песок. ни, тем более, всплеска.


[Home] Back to Brodsky's Page