литовский ноктюрн...


                    томасу венцлова

                1
        взбаламутивший море
ветер рвется как ругань с расквашенных губ
     вглубь холодной державы,
         заурядное до-ре
ми-фа-соль-ля-си-до извлекая из каменных труб.
         не-царевны-не-жабы
         припадают к земле,
   и сверкает звезды оловянная гривна.
          и подобье лица
       растекается в черном стекле,
       как подщечина ливня.

                2
         здравствуй, томас. то -- мой
призрак, бросивший тело в гостинице где-то
             за морями, гребя
     против северных туч, поспешает домой,
          вырываясь из нового света,
             и тревожит тебя.

                3
        поздний вечер в литве.
     из костелов бредут, хороня запятые
свечек в скобках ладоней. в продрогших дворах
    куры роются клювами в жухлой дресве.
         над жильем жемайтии
    вьется снег, как небесных обителей прах.
            из раскрытых дверей
        пахнет рыбой. малец полуголый
 и старуха в платке загоняют корову в сарай.
           запоздалый еврей
по брусчатке местечка гремит балаголой,
            вожжи рвет
      и кричит залихватски "герай!"

                4
          извини за вторженье.
           сочти появленье за
возвращенье цитаты в ряды "манифеста":
             чуть картавей
 чуть выше октавой от странствий вдали.
         потому -- не крестись,
       не ломай в кулаке картуза:
     сгину прежде, чем грянет с насеста
         петушиное "пли".
       извини, что без спросу.
      не прячся от страха в чулан:
то, кордонов за счет, расширяет свой радиус бренность.
   мстя, как камень колодцу кольцом грязевым,
            над балтийской волной
        я жужжу, точно тот моноплан -
          точно дариус и геренас,
            но не так уязвим.

                5
          поздний вечер в империи,
            в нищей провинции.
                вброд
       перешедшее неман словое войско,
    ощетинившись пиками, ковно в потемки бредет.
              багровеет известка
трехэтажных домов, и булыжник мерцает, как пойманный
                 лещ.
   вверх взвивается занавес в местном театре.
         и выносят на улицу главную вещь,
            разделенную на три
                без остатка.
         сквозняк теребит бахрому
       занавески из тюля. звезда в захолустье
       светит ярче: как карта, упавшая вмасть.
              и впадает во тьму,
      по стеклу барабаня, руки твоей устье.
            больше пекуда впасть.

                2

                7

                8

                9
          мы похожи.
      мы, в сущности, томас, одно:
ты, коптящий окно изнутри, я, смотрящий снаружи.
        друг для друга мы суть
         обоюдное дно
       амальгамовой лужи,
      неспособной блестнуть.
   покривись -- я отвечу улыбкой кривой.
отзовусь на зевок немотой, раздирающей полость,
          разольюсь в три ручья
       от стоватной слезы над твоей головой.
           мы -- взаимный конвой,
        проступающий в касторе поллукс,
           в просторечьи -- ничья,
            пат, подвижная тень,
    приводимая в действие жаркой лучиной,
       эхо возгласа, сдача с рубля.
     чем сильнее жизнь непорчена, тем
         мы в ней неразличимей
          ока праздного дня.


                10
      чем питается призрак? отбросами сна,
       отрубями границ, шелухою цифири:
       иль всегда норовит сохранить адреса.
   переулок сдвигает фасады, как зубы десна,
   желтизну подворотни как сыр простофили
                пожирает лиса
         темноты. место, времени мстя
    за свое постоянство жильцом, постояльцем,
           жизнью в нем, отпирает засов, -
                и, эпоху спустя,
       я тебя застаю в замусоленной пальцем
               сверхдержаве лесов
  и равнин, хорошо сохраняющей мысли, черты
      и особенно позу: в сырой конопляной
многоверстной рубахе, в гудящих стальных бигуди
          мать -- литва засыпает под плесом,
                и ты
   припадаешь к ее неприкрытой, стеклянной
              поллитровой груди.

                11
          существуют места,
      где ничего не меняется. это -
   заменители памяти, кислый триумф фиксажа.
    там шлагбаумы на резкость наводит верста.
    там чем дальше, тем больше в тебе силуэта.
           там с лица сторожа
   моложавей. минувшее смотрит вперед
  настороженным глазом подростка в шинели.
     и судьба нарушителем пятится прочь
   в настоящую старость с плевком на стене,
 с ломотой, с бесконечностьюв форме панели
            либо лестницы. ночь
   и взаправду граница, где, как татарва,
    территориям прожитой жизни набегом
    угрожает действительность, и наоборот
где дрова переходят в деревья и снова в дрова,
              где что веко не спрчяет,
                то явь печенегом
              как трофей подберет.

                12
             полночь. сойка кричит
   человеческим голосом и обвиняет природу
    в преступленьях термометра против нуля.
  витовит, бросивший меч и похоронивший щит,
   погружается в балтику в поисках броду
        к шведам. впрочем, земля
  и сама заверается молом, погнавшимся за
      как по плоским ступенькам, по волнам
       убежавшей свободой. усилья бобра
        по постройке запруды венчает слеза,
           расставаясь с проворным
             ручейком серебра.

                13
          полночь в лиственном крае,
           в губернии цвета пальто.
колокольная клинопись. облако в виде отреза
      на рядно сопредельной державе.
                внизу
          пашни, скирды, плато
      черепицы, кирпич, колоннада, железо,
           плюс обутый в кирзу
           человек государства.
             ночной кислород
  наводняют помехи, молитва, сообщенья
             о погоде, известия,
                храбрый кощей
    с округленными цифрами, гимны, фокстрот,
             болеро, запрещенья
             безымянных вещей.

                14
     призрак бродит по каунасу. входит в собор
     выбегает наружу. плетется по лайсвис-аллее.
         входит в "тюльпе", садится к столу.
                 кельнер, глядя в упор,
         видит только салфетки, огни бакалеи,
                снег, такси на углу,
         просто улицу. бьюсь об заклад,
      ты готов позавидовать. ибо незримость
входит в моду с годами -- как тела уступка душе,
        как намек на грядущее, как маскхалат
          рая, как затянувшийся минус.
              ибо все в барыше
              от отсутствия, от
          бестелесности: горы и долы,
  медный маятник, сильно привыкший к часам,
    бог, смотрящий на все это дело с высот,
               зеркала, коридоры,
               соглядатай, ты сам.

                15
   призрак бродит бесцельно по каунасу. он
    суть твое прибавление к воздуху мысли
    обо мне, суть пространство в квадрате,
                а не
    энергичная проповедь лучших времен.
            не завидуй. причисли
             привиденье к родне,
к свойствам воздуха -- так же, как мелкий петит
     рассыпаемый в сумраке речью картавой
             вроде цокота мух,
       неспособный, поди, утолить аппетит
           новый клио, одетый заставой,
                но ласкающий слух
                обнаженной урании.
                   только она,
      муза точки в пространстве и муза утраты
          очертаний, как скаред -- гроши,
               в состяньи сполна
     оценить постоянство: как форму расплаты
             за движенье -- души.

                16
             вот откуда пера,
         томас, к буквам привязанность.
               вот чем
      обьясняться должно тяготенье, не так ли?
               скрепя
           сердце, с хриплым "пора!"
       отрывая себя от родных заболоченных вотчин,
            что скрывать -- от тебя!
             от страницы, от букв,
           от -- сказать ли! -- любви
         звука к смыслу, бесплодности -- к массе
              и свободы к -- прости
                и лица не криви -
            к рабству, данному в мясе,
              во плоти, на кости,
эта вещь воспаряет в чернильной ночи эмпирей
          мимо дремлющих в нише
             местных ангелов:
                выше
             их и нетопырей.

                17
муза точки в пространстве! вещей, различаемых лишь
               в телескоп! вычитанья
                 без остатка! нуля!
                ты, кто горлу велишь
                избегать причитанья,
                  превышения "ля"
      и советуешь сдержанность! муза, примя
     эту арию следствия, петую в ухо причине,
             то есть песнь двойнику,
          и взгляни на нее и ее до-ре-ми,
          там, в разреженном чине,
              у себя на верху
          с точки зрения воздуха.
          воздух и есть эпилог
    для сетчатки -- поскольку он не обитаем.
               он суть наше "домой",
            восвояси вернувшийся слог.
        сколько жаброй его не хватаем,
             он успешно латаем
            светом взапуски с тьмой.

                18
              у всего есть предел:
горизонт -- у зрачка, у отчаянья -- память, для роста -
                расширение плеч.
          только звук отделяться способен от тела,
            вроде призрака, томас. сиротство
                звука, томас, есть речь!
                 оттолкнув абажур,
            глядя прямо перед собою,
                  видишь воздух:
                    в анфас
                 сонмы тех,
                  кто губою
               наследил в нем
                   до нас.

                19

                20

                21


[Home] Back to Brodsky's Page