литовский ноктюрн

литовский ноктюрн...

томасу венцлова

1
взбаламутивший море
ветер рвется как ругань с расквашенных губ
вглубь холодной державы,
заурядное до-ре
ми-фа-соль-ля-си-до извлекая из каменных труб.
не-царевны-не-жабы
припадают к земле,
и сверкает звезды оловянная гривна.
и подобье лица
растекается в черном стекле,
как подщечина ливня.

2
здравствуй, томас. то -- мой
призрак, бросивший тело в гостинице где-то
за морями, гребя
против северных туч, поспешает домой,
вырываясь из нового света,
и тревожит тебя.

3
поздний вечер в литве.
из костелов бредут, хороня запятые
свечек в скобках ладоней. в продрогших дворах
куры роются клювами в жухлой дресве.
над жильем жемайтии
вьется снег, как небесных обителей прах.
из раскрытых дверей
пахнет рыбой. малец полуголый
и старуха в платке загоняют корову в сарай.
запоздалый еврей
по брусчатке местечка гремит балаголой,
вожжи рвет
и кричит залихватски "герай!"

4
извини за вторженье.
сочти появленье за
возвращенье цитаты в ряды "манифеста":
чуть картавей
чуть выше октавой от странствий вдали.
потому -- не крестись,
не ломай в кулаке картуза:
сгину прежде, чем грянет с насеста
петушиное "пли".
извини, что без спросу.
не прячся от страха в чулан:
то, кордонов за счет, расширяет свой радиус бренность.
мстя, как камень колодцу кольцом грязевым,
над балтийской волной
я жужжу, точно тот моноплан -
точно дариус и геренас,
но не так уязвим.

5
поздний вечер в империи,
в нищей провинции.
вброд
перешедшее неман словое войско,
ощетинившись пиками, ковно в потемки бредет.
багровеет известка
трехэтажных домов, и булыжник мерцает, как пойманный
лещ.
вверх взвивается занавес в местном театре.
и выносят на улицу главную вещь,
разделенную на три
без остатка.
сквозняк теребит бахрому
занавески из тюля. звезда в захолустье
светит ярче: как карта, упавшая вмасть.
и впадает во тьму,
по стеклу барабаня, руки твоей устье.
больше пекуда впасть.

9
мы похожи.
мы, в сущности, томас, одно:
ты, коптящий окно изнутри, я, смотрящий снаружи.
друг для друга мы суть
обоюдное дно
амальгамовой лужи,
неспособной блестнуть.
покривись -- я отвечу улыбкой кривой.
отзовусь на зевок немотой, раздирающей полость,
разольюсь в три ручья
от стоватной слезы над твоей головой.
мы -- взаимный конвой,
проступающий в касторе поллукс,
в просторечьи -- ничья,
пат, подвижная тень,
приводимая в действие жаркой лучиной,
эхо возгласа, сдача с рубля.
чем сильнее жизнь непорчена, тем
мы в ней неразличимей
ока праздного дня.

10
чем питается призрак? отбросами сна,
отрубями границ, шелухою цифири:
иль всегда норовит сохранить адреса.
переулок сдвигает фасады, как зубы десна,
желтизну подворотни как сыр простофили
пожирает лиса
темноты. место, времени мстя
за свое постоянство жильцом, постояльцем,
жизнью в нем, отпирает засов, -
и, эпоху спустя,
я тебя застаю в замусоленной пальцем
сверхдержаве лесов
и равнин, хорошо сохраняющей мысли, черты
и особенно позу: в сырой конопляной
многоверстной рубахе, в гудящих стальных бигуди
мать -- литва засыпает под плесом,
и ты
припадаешь к ее неприкрытой, стеклянной
поллитровой груди.

11
существуют места,
где ничего не меняется. это -
заменители памяти, кислый триумф фиксажа.
там шлагбаумы на резкость наводит верста.
там чем дальше, тем больше в тебе силуэта.
там с лица сторожа
моложавей. минувшее смотрит вперед
настороженным глазом подростка в шинели.
и судьба нарушителем пятится прочь
в настоящую старость с плевком на стене,
с ломотой, с бесконечностьюв форме панели
либо лестницы. ночь
и взаправду граница, где, как татарва,
территориям прожитой жизни набегом
угрожает действительность, и наоборот
где дрова переходят в деревья и снова в дрова,
где что веко не спрчяет,
то явь печенегом
как трофей подберет.

12
полночь. сойка кричит
человеческим голосом и обвиняет природу
в преступленьях термометра против нуля.
витовит, бросивший меч и похоронивший щит,
погружается в балтику в поисках броду
к шведам. впрочем, земля
и сама заверается молом, погнавшимся за
как по плоским ступенькам, по волнам
убежавшей свободой. усилья бобра
по постройке запруды венчает слеза,
расставаясь с проворным
ручейком серебра.

13
полночь в лиственном крае,
в губернии цвета пальто.
колокольная клинопись. облако в виде отреза
на рядно сопредельной державе.
внизу
пашни, скирды, плато
черепицы, кирпич, колоннада, железо,
плюс обутый в кирзу
человек государства.
ночной кислород
наводняют помехи, молитва, сообщенья
о погоде, известия,
храбрый кощей
с округленными цифрами, гимны, фокстрот,
болеро, запрещенья
безымянных вещей.

14
призрак бродит по каунасу. входит в собор
выбегает наружу. плетется по лайсвис-аллее.
входит в "тюльпе", садится к столу.
кельнер, глядя в упор,
видит только салфетки, огни бакалеи,
снег, такси на углу,
просто улицу. бьюсь об заклад,
ты готов позавидовать. ибо незримость
входит в моду с годами -- как тела уступка душе,
как намек на грядущее, как маскхалат
рая, как затянувшийся минус.
ибо все в барыше
от отсутствия, от
бестелесности: горы и долы,
медный маятник, сильно привыкший к часам,
бог, смотрящий на все это дело с высот,
зеркала, коридоры,
соглядатай, ты сам.

15
призрак бродит бесцельно по каунасу. он
суть твое прибавление к воздуху мысли
обо мне, суть пространство в квадрате,
а не
энергичная проповедь лучших времен.
не завидуй. причисли
привиденье к родне,
к свойствам воздуха -- так же, как мелкий петит
рассыпаемый в сумраке речью картавой
вроде цокота мух,
неспособный, поди, утолить аппетит
новый клио, одетый заставой,
но ласкающий слух
обнаженной урании.
только она,
муза точки в пространстве и муза утраты
очертаний, как скаред -- гроши,
в состяньи сполна
оценить постоянство: как форму расплаты
за движенье -- души.

16
вот откуда пера,
томас, к буквам привязанность.
вот чем
обьясняться должно тяготенье, не так ли?
скрепя
сердце, с хриплым "пора!"
отрывая себя от родных заболоченных вотчин,
что скрывать -- от тебя!
от страницы, от букв,
от -- сказать ли! -- любви
звука к смыслу, бесплодности -- к массе
и свободы к -- прости
и лица не криви -
к рабству, данному в мясе,
во плоти, на кости,
эта вещь воспаряет в чернильной ночи эмпирей
мимо дремлющих в нише
местных ангелов:
выше
их и нетопырей.

17
муза точки в пространстве! вещей, различаемых лишь
в телескоп! вычитанья
без остатка! нуля!
ты, кто горлу велишь
избегать причитанья,
превышения "ля"
и советуешь сдержанность! муза, примя
эту арию следствия, петую в ухо причине,
то есть песнь двойнику,
и взгляни на нее и ее до-ре-ми,
там, в разреженном чине,
у себя на верху
с точки зрения воздуха.
воздух и есть эпилог
для сетчатки -- поскольку он не обитаем.
он суть наше "домой",
восвояси вернувшийся слог.
сколько жаброй его не хватаем,
он успешно латаем
светом взапуски с тьмой.

18
у всего есть предел:
горизонт -- у зрачка, у отчаянья -- память, для роста -
расширение плеч.
только звук отделяться способен от тела,
вроде призрака, томас. сиротство
звука, томас, есть речь!
оттолкнув абажур,
глядя прямо перед собою,
видишь воздух:
в анфас
сонмы тех,
кто губою
наследил в нем
до нас.

Back to Brodsky's Page